Архив : №30. 20.07.2010

СТАЛИНСКИЙ ШОКОЛАД

 По­свя­ща­ет­ся мо­е­му учи­те­лю

Ас­ке­ру Ев­ты­ху

 

Лет­нее солн­це ла­с­ко­во при­гре­ва­ло, и све­же­вы­мы­тые де­ре­вян­ные сту­пень­ки, на ко­то­рых усе­лась один­над­ца­ти­лет­няя Ами­да, поч­ти вы­сох­ли. Се­го­дня ут­ром Ами­да на­шла в ко­мо­де свой пи­о­нер­ский гал­стук, рас­пра­ви­ла его, как мог­ла, по­вя­за­ла на шее и усе­лась на сту­пень­ках, ув­ле­чён­но щёл­кая и сплё­вы­вая во все сто­ро­ны под­сол­неч­ную луз­гу. Вид у дев­чон­ки был дерз­кий, вы­зы­ва­ю­щий...

Сто­ял ав­густ 1943 го­да, се­ло за­ня­ли нем­цы.

Ка­бар­дин­ский дом, на сту­пе­нях ко­то­ро­го си­де­ла де­воч­ка, сто­ял на са­мом краю об­ры­ва, вни­зу тя­ну­лась реч­ная до­ли­на: се­ре­б­ри­с­то-про­зрач­ной лен­той бе­жа­ла ма­лень­кая ре­чуш­ка Псы­ган­су, за ней и сам Че­рек: не­ши­ро­кая, но бур­ная гор­ная ре­ка, сби­ва­ю­щая с ног рос­ло­го муж­чи­ну, не­су­щая в сво­их во­дах, пе­ре­ка­ты­вая, боль­шие кам­ни пря­мо с под­но­жий Эль­бру­са. За ре­кой – гу­с­той лес до са­мой гря­ды Ау­ши­гер­ских хол­мов. Дом ка­мен­ный, боль­шой, кры­тый же­ле­зом. Во всех ше­с­ти про­стор­ных, с вы­со­ки­ми по­тол­ка­ми ком­на­тах на­сте­ле­ны не­кра­ше­ные, но глад­кие до бле­с­ка ду­бо­вые по­лы. Под до­мом – глу­бо­кий и про­стор­ный под­вал, где зи­мой хра­ни­лись яб­ло­ки и гру­ши.

На са­мом скло­не об­ры­ва рос­ло рас­ки­ди­с­тое де­ре­во ака­ции. Его при­чуд­ли­во изо­гну­тые кор­ни вид­не­лись из чёр­но­го от­вес­но­го бар­ха­та зем­ли, пе­ре­хо­дя в ещё бо­лее уди­ви­тель­но скру­чен­ные тол­стые ство­лы. Ле­том Ами­да со сво­ей кук­лой Да­ной¹ лю­би­ла ус­т­ра­и­вать­ся на ство­лах ака­ции, слов­но в удоб­ном крес­ле: и спи­ной мож­но опе­реть­ся, и но­ги есть на что по­ста­вить. Со­зда­вая про­хлад­ную тень, неж­ны­ми свет­ло-зе­лё­ны­ми вен­чи­ка­ми сви­са­ли ли­с­тья и не да­ва­ли про­бить­ся уп­ря­мым и жгу­чим лу­чам юж­но­го солн­ца: ду­ши­с­тые бе­лые со­цве­тья ака­ции, све­жие, аро­мат­ные и вол­шеб­но-вкус­ные, ко­то­рые в ию­не Ами­да лю­би­ла сди­рать с вет­вей и уп­ле­тать, це­лы­ми гор­стя­ми за­тал­ки­вая хру­с­тя­щие цве­ты в рот, – об­ле­те­ли, и те­перь кое-где си­рот­ли­во ви­се­ли толь­ко су­хие жел­то­ва­то-ко­рич­не­вые по­до­бия этих со­цве­тий.

Лю­би­мую тря­пич­ную кук­лу (гу­а­щэ) сши­ла ей на­на: на бе­лом ма­тер­ча­том ли­це кук­лы чёр­ны­ми нит­ка­ми бы­ли обо­зна­че­ны боль­шие рас­ко­сые гла­за и ду­го­об­раз­ные длин­ные бро­ви; крас­ны­ми нит­ка­ми – гу­бы, во­ло­сы, за­пле­тён­ные в длин­ную жёл­тую ко­су – сде­ла­ны из су­хих ку­ку­руз­ных ме­тё­лок. Ами­да смо­т­ре­ла в глу­пое ли­цо кук­лы, и у неё как-то по-осо­бо­му за­ми­ра­ло серд­це, она ис­пы­ты­ва­ла не­по­нят­ное, сме­шан­ное чув­ст­во: смут­ное ощу­ще­ние сво­ей бу­ду­щей, пред­наз­на­чен­ной ей жен­ской до­ли, ожи­да­ю­щая её взрос­лая и пре­крас­ная жизнь...

Дер­жа кук­лу за та­лию, Ами­да де­ли­лась с ней сво­и­ми мыс­ля­ми: «Ты зна­ешь, ка­кую вкус­ную му­ку при­нес­ли се­го­дня с мель­ни­цы, на­на на­пек­ла ле­пё­шек».

...На ре­ке Псы­ган­су сто­я­ла не­боль­шая мель­ни­ца, ту­да но­си­ли мо­лоть ку­ку­ру­зу. Ами­да мно­го раз ви­де­ла, как на­на ссы­па­ла круп­ные, ян­тар­ные зёр­на ку­ку­ру­зы па рас­ка­лён­ную пли­ту: зёр­на сна­ча­ла из­да­ва­ли треск, от­ска­ки­вая от го­ря­чей пли­ты, за­тем на­бу­ха­ли и рас­пу­с­ка­лись, слов­но цвет­ки жа­с­ми­на, при этом они ста­но­ви­лись вкус­ны­ми и хру­с­тя­щи­ми. Но ещё вкус­нее, ког­да их пе­ре­ма­лы­ва­ли на мель­ни­це, и из жа­ре­ной ку­ку­ру­зы по­лу­ча­лась ска­зоч­но вкус­ная ко­рич­не­вая му­ка. Ами­да бра­ла при­гор­ш­ня­ми эту су­хую, неж­ную, вол­шеб­ную му­ку, за­тал­ки­ва­ла в рот и, за­крыв от удо­воль­ст­вия гла­за, же­ва­ла её. При этом всё ли­цо – нос, щё­ки, под­бо­ро­док и да­же во­ло­сы – по­кры­ва­лись этим ду­ши­с­тым ла­ком­ст­вом. Но са­мы­ми вол­шеб­ны­ми бы­ли ле­пёш­ки из этой му­ки, за­ме­шан­ные на мё­де и мо­ло­ке: с их чу­дес­ным вку­сом ни­что не мог­ло срав­нить­ся!

Ре­ка на­хо­ди­лась ме­т­рах в трёх­стах от ог­ра­ды са­да Ха­жи­су­фа, от­ца Ами­ды. По­это­му он вы­рыл не­ши­ро­кую лож­би­ну ши­ри­ной ме­т­ра в пол­то­ра-два. По этой лож­би­не ру­чей про­бе­гал че­рез сад Ха­жи­су­фа и, пет­ляя за са­дом, сно­ва впа­дал в ре­ку. Бла­го­да­ря ру­чью,рас­ки­ди­с­тый сад из яб­лонь, груш и слив (са­жен­цы Ха­жи­суф сво­зил со все­го Кав­ка­за) бла­го­ухал ещё пыш­нее.

Ле­том, ког­да ре­ка сов­сем ме­ле­ла, ме­ст­ные маль­чиш­ки, а с ни­ми вме­с­те и Ами­да с се­с­т­рой, сгре­ба­ли боль­шие и мел­кие ка­муш­ки в ку­чу, пе­ре­кры­ва­ли ре­ку так, что во­да ед­ва про­са­чи­ва­лась че­рез них. На без­во­дье об­на­жа­лись мел­кие ры­бёш­ки, на­зы­ва­е­мые «жгей», бес­по­мощ­но ба­рах­та­ясь, они пы­та­лись за­рыть­ся в пе­сок или спря­тать­ся под ка­муш­ки; но из-под кам­ней тор­ча­ли хво­с­ти­ки ры­бё­шек, за ко­то­рые цеп­кие паль­цы ре­бя­ти­шек ча­с­то ух­ва­ты­ва­ли их, на­са­жи­ва­ли на иво­вые пру­тья и не­сли до­мой. Как-то Ами­да при­нес­ла до­мой сра­зу штук семь та­ких жгей, не­ко­то­рые из них ока­за­лись до­воль­но круп­ны­ми, с жен­скую ла­донь, и на­на бро­си­ла их на ско­во­ро­ду жа­рить, ос­таль­ных же скор­ми­ла ку­рам: «Не­сут­ся луч­ше!» – лю­би­ла по­вто­рять она.

А бы­ва­ло, не дож­дёт­ся на­на дев­чо­нок с ре­ки, весь день там тор­чат, об­го­рев до си­не­вы, со сби­ты­ми до кро­ви ко­лен­ка­ми от ку­па­ния в гор­ной, ка­ме­ни­с­той ре­ке Че­рек. И тог­да бе­рёт на­на в ру­ки длин­ный-пред­лин­ный прут: на кон­це он тон­кий, хлё­ст­кий, – ста­нет на са­мом краю об­ры­ва и от­ту­да уг­ро­жа­ю­ще ма­шет пру­том. С ре­ки её строй­ную фи­гу­ру хо­ро­шо ви­дать.

Взбе­жав вверх до об­ры­ва, где сто­ит на­на, дев­чон­ки де­ла­ют боль­шой крюк, об­бе­гая её, но мать, од­но­вре­мен­но изо­б­ра­жая на ли­це стро­гость и в то же вре­мя ух­мы­ля­ясь, сво­им длин­ным пру­том всё же до­ста­ёт про­ви­нив­ших­ся и боль­но хле­щет их по мо­к­рым ло­дыж­кам...

 Ами­да си­де­ла на сту­пе­нях, ув­ле­чён­но щёл­ка­ла се­меч­ки и не за­ме­ча­ла, как мно­го­чис­лен­ная стай­ка во­ро­бь­и­шек ок­ру­жи­ла её и раз­де­ля­ла с ней её тра­пе­зу.

Две цен­т­раль­ные ком­на­ты с от­дель­ным вхо­дом и ок­на­ми в ши­ро­кий двор за­ня­ли нем­цы: два фа­шист­ских офи­це­ра и их се­к­ре­тарь, ко­то­ро­го зва­ли Шваб. Ра­но ут­ром офи­це­ры ухо­ди­ли в штаб в цен­т­ре се­ла и воз­вра­ща­лись по­зд­но но­чью.

А се­к­ре­тарь Шваб це­лы­ми дня­ми си­дел в цен­т­раль­ной ком­на­те за пи­шу­щей ма­шин­кой и что-то на­пря­жён­но и рит­мич­но пе­ча­тал, вре­мя от вре­ме­ни про­ти­рая плат­ком свои оч­ки в тон­кой зо­ло­ти­с­той оп­ра­ве. Ког­да Шваб сни­мал оч­ки, то его круп­ные се­ро-зе­лё­ные гла­за на блед­ном, с тон­ки­ми чер­та­ми ли­це бес­по­мощ­но щу­ри­лись. На вид ему бы­ло не бо­лее 22–23-х лет. На сто­ле, спра­ва от пе­чат­ной ма­шин­ки, в не­боль­шой рам­ке сто­я­ла фо­то­гра­фия мо­ло­дой жен­щи­ны: гля­дя ис­под­ло­бья, она мяг­ко и неж­но улы­ба­лась.

Из-за при­от­кры­той две­ри Ами­да ча­с­то ук­рад­кой на­блю­да­ла за Шва­бом, ког­да тот, ви­ди­мо, ус­тав пе­ча­тать, раз­ми­нал длин­ные бе­лые паль­цы, а сам за­дум­чи­во смо­т­рел на фо­то­гра­фию жен­щи­ны с кра­си­вы­ми свет­лы­ми ло­ко­на­ми. Ами­да ду­ма­ла про се­бя: вот вы­ра­с­тет, не­пре­мен­но сде­ла­ет се­бе та­кие ло­ко­ны...

Од­наж­ды из Гер­ма­нии, из до­ма, Шва­бу при­сла­ли сло­ё­ный слад­кий пи­рог. Пи­рог сто­ял на шка­фу, на вид­ном ме­с­те. Улу­чив ми­ну­ту, ког­да Шва­ба в ком­на­те не бы­ло, Ами­да под­кра­ды­ва­лась к шка­фу и ти­хонь­ко от­щи­пы­ва­ла по ку­соч­ку от пи­ро­га: он был не­о­быч­но­го вку­са, ди­ко­вин­ный, рань­ше ей не до­во­ди­лось про­бо­вать та­кой.

Каж­дый день Шваб вы­хо­дил во двор по­ды­шать све­жим воз­ду­хом, а за­тем пря­ми­ком от­прав­лял­ся на кух­ню, где хло­по­та­ла на­на, мать Ами­ды, и где все­гда сто­ял вкус­ный за­пах све­же­го до­маш­не­го хле­ба. Шваб, улы­ба­ясь, под­хо­дил к на­не (так её ла­с­ко­во зва­ли де­ти, на са­мом де­ле зва­ли её Ас­ли­хан) и го­ло­сом про­ся­ще­го ре­бён­ка при­го­ва­ри­вал: «Му­тер, яй­ки, яй­ки!..» В от­вет пя­ти­де­ся­ти­лет­няя жен­щи­на, так­ же улы­ба­ясь, ки­ва­ла го­ло­вой, при этом гла­за у неё бы­ли по­че­му-то с хи­т­рин­кой. Она жа­ри­ла Шва­бу боль­шие ути­ные яй­ца, ко­то­рые тот очень лю­бил.

Со дво­ра от­кры­ва­лась боль­шая па­но­ра­ма на вер­ши­ны Кав­каз­ско­го хреб­та, в яс­ную по­го­ду ка­за­лось, что до за­сне­жен­но­го дву­гла­во­го Эль­бру­са ру­кой по­дать. По ут­рам вы­ска­ки­вая во двор об­лить­ся из ве­д­ра хо­лод­ной реч­ной во­дой, Шваб каж­дый раз по­ка­зы­вал ру­кой в сто­ро­ну гор, и, при­щёл­ки­вая при этом язы­ком, по­вто­рял: «О-о! Гут, гут! Ко­каз гор – хо­ро­шо-о, фан­та­с­тиш!..».

Од­наж­ды Ами­да бы­ла сви­де­те­лем то­го, как Шваб ос­та­но­вил­ся воз­ле да­ды, ко­то­рый, как обыч­но, на­ру­бив дро­ва для пе­чи, сгре­бал щеп­ки в ку­чу, – по­дой­дя вплот­ную к от­цу, не­мец, же­с­ти­ку­ли­руя, дол­го и сбив­чи­во что-то объ­яс­нял Ха­жи­су­фу, ме­шая рус­ский с не­мец­ким. Ве­че­ром, ког­да вся се­мья со­бра­лась на ма­лень­кой ку­хонь­ке и, си­дя за тре­но­гим ни­зень­ким ка­бар­дин­ским сто­ли­ком, пи­ла кал­мыц­кий чай, на­на спро­си­ла:

– А этот не­мец, Шваб, что он го­во­рил те­бе се­го­дня во дво­ре, Ха­жи­суф?

Ами­да на­во­ст­ри­ла уши.

– Да что-то про ка­ких-то арий­цев, что ли, не по­том­ки ли мы этих са­мых арий­цев. Да ещё про ка­кую-то бе­лую ра­су, что ли, да что-то про кав­каз­цев...

– Что-что? – не по­ня­ла на­на.

Де­воч­ке бы­ло яс­но: на­на ни­че­го не смыс­лит в том, что да­да пы­та­ет­ся ей рас­ска­зать. Ха­жи­суф до­сад­ли­во от­мах­нул­ся от неё и за­мол­чал. Да он и сам, вид­но, ма­ло что по­нял из раз­го­во­ра с нем­цем, ведь гра­мо­те он спе­ци­аль­но не учил­ся, так, са­мо­уч­ка, книг не чи­тал, раз­ве что га­зе­ты, и то ред­ко. Толь­ко Ами­да смек­ну­ла: не­мец ищет в них, кав­каз­цах, что-то по­хо­жее, что-то об­щее с ни­ми, нем­ца­ми. Впер­вые в жиз­ни де­воч­ка при­за­ду­ма­лась: она не зна­ла, как от­не­с­тись к то­му, что ска­зал Шваб, хо­ро­шо это или пло­хо, ес­ли у них с нем­ца­ми что-то об­щее есть?

На­вер­ное, пло­хо, ведь они при­шли сю­да уби­вать лю­дей, их не­на­ви­дят и бо­ят­ся, – рас­суж­да­ла она про се­бя.

Отец Ами­ды, да­да (так ла­с­ко­во на­зы­ва­ла его Ами­да, да и бы­ло ему уже за шесть­де­сят), был вы­сок рос­том, ат­ле­ти­че­с­ко­го сло­же­ния, с ши­ро­ки­ми мо­гу­чи­ми пле­ча­ми, боль­ши­ми, силь­ны­ми ру­ка­ми, од­ним сло­вом, го­рец. Хо­дил да­да, слег­ка рас­ка­чи­ва­ясь на креп­ких, слег­ка кри­во­ва­тых от дол­го­го си­де­ния в сед­ле но­гах, и бы­ло в нём что-то от охот­ни­ка и аб­ре­ка од­но­вре­мен­но, это сра­зу бро­са­лось в гла­за. Его боль­шие свет­ло-ка­рие гла­за смо­т­ре­ли все­гда вни­ма­тель­но в ли­цо спут­ни­ку, од­но­вре­мен­но в них све­тил­ся лу­ка­вый ого­нёк: в юные го­ды эти гла­за лег­ко ста­но­ви­лись гнев­ны­ми и буй­ны­ми, как во­ды ле­дя­но­го Че­ре­ка, при ви­де лю­бой не­спра­вед­ли­во­с­ти. С об­ще­го со­гла­сия сель­чан он был из­бран ста­ро­стой, поль­зо­вал­ся ав­то­ри­те­том не толь­ко у сель­чан, но и у нем­цев: Ха­жи­суф спас от рас­ст­ре­ла не­сколь­ких од­но­сель­чан-ком­му­ни­с­тов, ска­зав нем­цам, что это ни­ка­кие не ком­му­ни­с­ты, а про­сто его близ­кие род­ст­вен­ни­ки. Нем­цы по­ве­ри­ли ему, и их от­пу­с­ти­ли.

Спу­с­тя ме­сяц нем­цы за­по­доз­ри­ли не­лад­ное: Ха­жи­суф не так прост, как ка­за­лось на пер­вый взгляд. Да и до­но­сы угод­ли­вых по­ли­ца­ев из чис­ла сель­чан сде­ла­ли своё де­ло – на ме­с­то ста­ро­сты по­ста­ви­ли дру­го­го. Жи­ву­щие в до­ме Ха­жи­су­фа в верх­них ком­на­тах трое нем­цев и не по­до­зре­ва­ли (а мо­жет, про­сто не хо­те­ли знать), что вни­зу, в хо­ро­шо от­де­лан­ном под­ва­ле да­да пря­тал не­сколь­ких ев­ре­ев и рус­ских: все че­ты­ре ме­ся­ца, что нем­цы на­хо­ди­лись в се­ле, они бла­го­по­луч­но про­си­де­ли там и вы­шли от­ту­да не­вре­ди­мы­ми. На­на каж­дый день пек­ла не­сколь­ко боль­ших ка­ра­ва­ев хле­ба. Вре­мя от вре­ме­ни, с ут­ра, ког­да офи­це­ры ухо­ди­ли в штаб, а Шваб ра­бо­тал за пе­чат­ной ма­шин­кой, да­да за­пря­гал ло­шадь на зад­нем дво­ре, по­даль­ше от по­сто­рон­них глаз, за­тем клал в те­ле­гу ка­ра­вай хле­ба, ощи­пан­ную пти­цу, сыр, яй­ца, на­крыв всё се­ном, под пред­ло­гом, что нуж­но при­вез­ти дро­ва, от­прав­лял­ся за ре­ку, в лес, где пря­тал­ся от­ряд пар­ти­зан.

Се­го­дня, преж­де чем на­деть крас­ный пи­о­нер­ский гал­стук, ма­лень­кая Ами­да са­ма раз­де­ли­ла про­бо­ром свои пря­мые, чёр­ные как смоль во­ло­сы и за­пле­ла их в две ту­гие ко­сич­ки. Ав­гу­с­тов­ское солн­це при­пе­ка­ло всё силь­нее, и от чи­с­тых, вы­со­ких сту­пе­нек шёл при­ят­ный аро­мат де­ре­ва. Ами­да до кон­ца не осо­зна­ва­ла, за­чем она на­де­ла этот гал­стук, но ин­стинк­тив­но чув­ст­во­ва­ла, что де­ла­ет что-то та­кое, что мо­жет не по­нра­вить­ся нем­цам, де­ла­ет на­зло им. Ей хо­те­лось по­ка­зать, что она не­за­ви­си­ма, что ей на­пле­вать, ес­ли ко­му-то не нра­вит­ся, что она в пи­о­нер­ском гал­сту­ке, то ей это всё рав­но. А ведь с тех пор, как в их се­ле по­яви­лись эти нем­цы, за­кры­ли шко­лу, ска­за­ли всем спря­тать пи­о­нер­ские гал­сту­ки. А ей так нра­ви­лось хо­дить в шко­лу, рас­пе­вать в школь­ном хо­ре пи­о­нер­ские пес­ни!..

 

Вдруг, сой­дя с дру­го­го крыль­ца, пе­ред си­дя­щей на сту­пе­нях Ами­дой, плю­ю­щей во все сто­ро­ны се­меч­ки, по­явил­ся Шваб. Ами­да сде­ла­ла без­раз­лич­ное ли­цо, буд­то и во­все не ви­дит Шва­ба: ма­ло ли кто тут сто­ит. Не об­ра­тив ни­ка­ко­го вни­ма­ния на пи­о­нер­ский гал­стук Ами­ды, Шваб вдруг улыб­нул­ся, по­ка­зав при этом свои бе­лые кра­си­вые зу­бы, и ска­зал с силь­ным ак­цен­том по-рус­ски: «Что, ста­лин­ский шо­ко­лад ку­ша­ем? На, бе­ри, луч­ше это!» – Он про­тя­нул Ами­де не­боль­шую плит­ку шо­ко­ла­да в кра­си­вой тём­но-ко­рич­не­вой обёрт­ке. Ами­да дерз­ко и зло сверк­ну­ла гла­за­ми и, бро­сив по-ка­бар­дин­ски: «Ука­мы­ва!»², – тут же стре­м­глав убе­жа­ла, толь­ко пят­ки за­свер­ка­ли. Шваб так и ос­тал­ся сто­ять со сво­им шо­ко­ла­дом в ру­ке.

С то­го дня он про­звал Ами­ду «Ка­мы­ры­ва», со­еди­нив в од­ном сло­ве не­мец­кий язык с ка­бар­дин­ским. За­ви­дев ко­го-ни­будь из до­маш­них, он с улыб­кой спра­ши­вал: «А где же на­ша Ка­мы­ры­ва?..».

Как-то Ами­да про­сну­лась глу­бо­кой но­чью от гром­ко­го встре­во­жен­но­го шё­по­та ро­ди­те­лей:

– Бед­ный мой пле­мян­ник Идар... Да ведь он сам рас­ска­зы­вал, как за­ко­пал свой пар­тий­ный би­лет в ле­су под де­ре­вом, и по­мет­ку сде­лал... А ес­ли би­лет не най­дут, ка­кой спрос? Пусть не со­зна­ёт­ся, – со­кру­ша­лась на­на.

– Кто-то до­нёс, бес­по­лез­но, – ко­рот­ко от­ре­зал да­да.

– Ну, те­перь нем­цы те­бе не до­ве­ря­ют, как преж­де, не хо­ди, ещё са­мо­го аре­с­ту­ют, – про­дол­жа­ла мать.

– По­про­бую-ка я со Шва­бом на­шим по­го­во­рить, – не­мно­го­слов­ный Ха­жи­суф на этом за­мол­чал.

Как ни на­пря­га­ла слух Ами­да, боль­ше она ни­че­го не ус­лы­ха­ла. Хо­те­ла бы­ло вско­чить с по­сте­ли, рас­спро­сить по­дроб­нее, да не по­сме­ла: «Не тво­е­го это дет­ско­го ума де­ла», – ска­жут.

Ами­да очень лю­би­ла дя­дю Ида­ра, до вой­ны он ча­с­то за­ха­жи­вал к ним. Год на­зад слу­чи­лось у не­го в жиз­ни ра­до­ст­ное со­бы­тие. Как-то на­на ска­за­ла Ами­де:

– А зна­ешь, твой дя­дя ны­су³ при­вёз! За­в­т­ра по­едем в Жа­но­кой⁴ по­з­д­рав­лять!

Идар был очень вы­со­ко­го рос­та, с яр­кой смуг­лой ко­жей, строй­ный и кра­си­вый. Имен­но по при­чи­не вы­со­ко­го рос­та ему до­ве­ри­ли пер­вый раз по­брить го­ло­ву Ами­де два го­да на­зад – счи­та­лось, ес­ли бре­ет го­ло­ву вы­со­кий че­ло­век, то и ко­сы вы­ра­с­тут у де­воч­ки длин­ны­ми.

Мать бы­с­т­ро на­ря­ди­ла Ами­ду, и но­вое пла­ть­и­це до­ста­ла, ни ра­зу не на­дё­ван­ное, из сун­ду­ка, и коф­точ­ку, са­мую лю­би­мую, сбе­ре­га­е­мую, в бе­лый цве­то­чек. Гля­ну­ла – и ос­та­лась до­воль­на. Так и от­пра­ви­лись в гос­ти.

– Пусть Ами­да пой­дёт не­ве­с­ту по­смо­т­рит...

Мать при­че­са­ла Ами­де не­по­кор­ные чёр­ные во­ло­сы, но не за­пле­ла их, а да­ла в ру­ки две крас­ные ат­лас­ные лен­точ­ки, на­ка­ну­не вы­гла­жен­ные, ска­за­ла при этом: ны­сэ са­ма за­пле­тёт те­бе ко­сы!

Это был це­лый ри­ту­ал для всех де­во­чек: и ме­ст­ных, со­сед­ских, и при­ехав­ших в гос­ти – по­смо­т­реть не­ве­с­ту. Ами­ду от­ве­ли че­рез длин­ный ко­ри­дор в спе­ци­аль­ную ком­на­ту для но­во­брач­ных.

Ро­бея, Ами­да за­шла сле­дом за де­воч­ка­ми, они то­же хо­те­ли по­смо­т­реть, все­гда так де­ла­ет­ся. Де­воч­ки во­шли, но Ами­да по­че­му-то за­дер­жа­лась у две­ри. Смо­т­рит от­ту­да, не сво­дит глаз. А не­ве­с­та сто­ит в даль­нем уг­лу, как и по­ло­же­но (са­дить­ся ей нель­зя в те­че­ние дня по обы­чаю), смо­т­рит она на де­во­чек при­вет­ли­во, не­мно­го да­же улы­ба­ясь. Ами­да вся за­дро­жа­ла от вос­тор­га, ей по­ка­за­лось, что кра­си­вей ны­сэ нет ни­ко­го на всём бе­лом све­те, ни­ког­да та­ких кра­са­виц не ви­да­ла: ли­цо у неё бе­лое, круг­лое, слег­ка при­пу­д­рен­ное, гу­бы блед­но-крас­ной по­ма­дой кра­ше­нные, гла­за яр­ко-зе­лё­ные, и во­ло­сы не та­кие, как у Ами­ды – не ко­ро­тень­кие и не тём­ные, а две длин­ные свет­лые ко­сы спу­с­ка­ют­ся. Бро­ви у неё тон­кие, изо­гну­тые, как бы да­же не­мно­го чёр­ным ка­ран­да­шом по­кра­ше­ны.

Смо­т­рит Ами­да со сво­е­го ме­с­та, и ей уже ка­жет­ся, что ны­сэ до­б­рая, и как буд­то да­же чув­ст­ву­ет ка­кую-то её осо­бен­ную мяг­кость и ла­с­ку. Ами­да не зна­ла, как это объ­яс­нить, но мяг­кость бы­ла раз­ли­та по все­му её ли­цу: она и в пу­ши­с­тых свет­лых рес­ни­цах, и в гу­с­тых её ко­сах. Де­воч­ка не по­ни­ма­ла, по­че­му так слу­чи­лось, но смо­т­ре­ла-смо­т­ре­ла она и вдруг за­пла­ка­ла, серд­це как-то стран­но за­ны­ло. Ес­ли бы кто спро­сил в ту ми­ну­ту Ами­ду, то вряд ли она смог­ла бы от­ве­тить, о чём она тог­да по­ду­ма­ла... Тут все за­вол­но­ва­лись, ста­ли вы­спра­ши­вать, что слу­чи­лось, от­че­го слё­зы, но что бы она им от­ве­ти­ла, ког­да и са­ма ни­че­го не зна­ла.

И тут ны­сэ ла­с­ко­во по­смо­т­ре­ла в её сто­ро­ну, по­том по­до­шла к Ами­де, по­ки­нув свой угол, где долж­на бы­ла всё вре­мя сто­ять, под­ве­ла к се­бе, по­гла­ди­ла её ла­с­ко­во, по­том за­пле­ла ко­сич­ки и лен­точ­ки за­вя­за­ла, да так кра­си­во, что и ма­ма не смог­ла бы! А по­том до­ста­ла из ящич­ка тре­у­голь­ную бу­ты­лоч­ку ду­хов с зе­лё­ной жид­ко­с­тью, а на бу­тыл­ке изо­б­ра­же­на очень кра­си­вая го­ло­ва жен­щи­ны, вся ук­ра­шен­ная цве­та­ми, и на­пи­са­но: «Кар­мэн», – не­ве­с­та на­ду­ши­ла всех де­во­чек, и во­ло­сы, и пла­ть­и­ца им на­ду­ши­ла, – так по­ло­же­но бы­ло по обы­чаю, по ри­ту­а­лу. Сча­ст­ли­вые де­воч­ки вы­шли из ком­на­ты не­ве­с­ты.

Весь день Ами­да бе­га­ла, слов­но бы чув­ст­вуя всё вре­мя при­кос­но­ве­ние ла­с­ко­вых, неж­ных рук ны­сэ, бо­я­лась рас­те­рять эту ла­с­ку, ос­то­рож­но но­си­ла в се­бе это сча­с­тье, а ве­че­ром, ло­жась спать, по­ду­ма­ла: «За­в­т­ра сно­ва уви­жу не­ве­с­ту, по­бе­гу тут же к ней, как толь­ко вста­ну!». Так и сде­ла­ла. Но не зна­ла де­воч­ка, что имен­но в этот день бы­ло на­зна­че­но не­ве­с­те на­ве­ще­ние род­ных – «ды­ща­са» на­зы­ва­ет­ся – за­ве­дён та­кой по­ря­док у ка­бар­дин­цев. Уз­нав об этом, Ами­да ста­ла уп­ра­ши­вать ны­су, что­бы она взя­ла её с со­бой.

Не­ве­ст­ку со­би­ра­ли в путь. Зная, что Ами­да бу­дет ре­веть, на­на ото­сла­ла её с со­сед­ски­ми де­воч­ка­ми. Сто­ял тёп­лый осен­ний день. Ого­ро­ды дав­но уб­ра­ли, и от­то­го ка­за­лось, что дво­ры рас­ши­ри­лись, от со­сед­ско­го до­ма до до­ма дя­ди хо­ро­шо ви­дать. Ами­да, иг­рая с со­сед­ски­ми де­воч­ка­ми, нет-нет да и при­вста­нет на цы­поч­ки, гля­нет, что же там де­ла­ет­ся во дво­ре у не­ве­с­ты? А там – по­воз­ка подъ­е­ха­ла, уже и ци­нов­ку вы­но­сят по­сте­лить. Де­воч­ка вся за­дро­жа­ла, слё­зы так и брыз­ну­ли из глаз. Ами­да по­че­му-то ре­ши­ла, что ны­сэ уез­жа­ет на­сов­сем, ни­ког­да боль­ше не вер­нёт­ся, хо­те­ла кри­чать и звать её. И ког­да по­воз­ка тро­ну­лась и по­еха­ла по ули­це, де­воч­ка вы­ско­чи­ла из со­сед­ско­го дво­ра и по­бе­жа­ла вслед за по­воз­кой. Она бе­жа­ла, ни­че­го не за­ме­чая во­круг, по­воз­ка на­би­ра­ла ско­рость, но де­воч­ка бе­жа­ла поч­ти что ря­дом, вот-вот до­го­нит её. И тут чьи-то силь­ные муж­ские ру­ки под­хва­ти­ли её – это был её лю­би­мый дя­дя Идар, он мол­ча утёр де­воч­ке слё­зы, уса­див её на пле­чи, по­шёл на­зад в дом...

Про­шло три дол­гих му­чи­тель­ных дня, об Ида­ре не бы­ло из­ве­с­тий. И на­ко­нец Ами­да под­гля­де­ла как-то днём, как на­на, пря­чась в тём­ном уг­лу кух­ни, ук­рад­кой кра­ем фар­ту­ка вы­ти­ра­ет слё­зы. Сна­ча­ла де­воч­ка встре­во­жи­лась, но по­дой­дя по­бли­же к ма­те­ри, по­ня­ла – это слё­зы ра­до­с­ти. На­на ла­с­ко­во при­тя­ну­ла дочь к се­бе, по­гла­ди­ла её по глад­ким тём­ным во­ло­сам и ска­за­ла ти­хо:

– А всё-та­ки Шваб – хоть и не­мец, а хо­ро­ший че­ло­век, по­мог Ида­ру бе­жать...

По­зд­ней осе­нью 43-го на­ле­те­ли со­вет­ские са­мо­лё­ты, на­ча­лась бом­бёж­ка. Од­но­вре­мен­но из ближ­не­го ле­са вы­шли пар­ти­за­ны и на­гря­ну­ли в се­ло. Офи­це­ры Шва­ба не вер­ну­лись в дом, Ами­да слы­ша­ла от взрос­лых, что их уби­ли. А сам Шваб, на хо­ду ро­няя бу­ма­ги, вто­ро­пях со­брал ве­щи, вы­ско­чил за во­ро­та, его по­до­б­ра­ла на хо­ду чёр­ная не­мец­кая ма­ши­на.

Де­воч­ка ви­де­ла из ок­на (вы­хо­дить во двор бы­ло за­пре­ще­но), как во двор на­би­лось мно­го муж­чин с ору­жи­ем, они на ру­ках под­бра­сы­ва­ли да­ду и кри­ча­ли: «Да здрав­ст­ву­ет Ха­жи­суф!».

Те­перь ма­лень­кой Ами­де так и не тер­пе­лось вой­ти в опу­с­тев­шую ком­на­ту, ка­кая-то не­ве­до­мая си­ла тя­ну­ла её ту­да. Она сме­ло шаг­ну­ла че­рез по­рог и уви­де­ла мно­же­ст­во раз­бро­сан­ных смя­тых бу­маг, на сто­ле за­ме­ти­ла не­мец­кую от­крыт­ку с изо­б­ра­же­ни­ем кра­си­вых на­по­ма­жен­ных муж­чи­ны и жен­щи­ны, неж­но при­сло­нив­ших­ся го­ло­ва­ми друг к дру­гу. Ами­да про­тя­ну­ла бы­ло ру­ку за от­крыт­кой, и тут ус­лы­ша­ла звук упав­ше­го со сто­ла пред­ме­та. На­гнув­шись, она под­ня­ла его: это бы­ла не­боль­шая плит­ка не­мец­ко­го шо­ко­ла­да в ко­рич­не­во-зо­ло­ти­с­той обёрт­ке. И вдруг по­ду­ма­лось, что она боль­ше ни­ког­да не уви­дит Шва­ба. В эту ми­ну­ту де­воч­ку ох­ва­ти­ло ка­кое-то не­по­нят­ное, не­ве­до­мое до сих пор чув­ст­во, что-то та­кое, че­го не мог­ла ох­ва­тить сво­им дет­ским умом: слё­зы сжа­ли ей гор­ло, и она вдруг за­пла­ка­ла в го­лос...

  

¹ Да­на – в пе­ре­во­де с ка­бар­ди­но-чер­кес­ско­го: шёлк, шёл­ко­вая.

² Сло­во из дет­ско­го лек­си­ко­на, при­бли­зи­тель­но оз­на­ча­ет: «не бол­тай, от­стань» и т. д.

³ Ны­сэ – не­ве­с­та.

⁴ Жа­но­кой – не­боль­шое се­ле­ние на пра­вом бе­ре­гу Че­ре­ка.

Светлана АЛХАСОВА,
г. НАЛЬЧИК