Архив : №51. 17.12.2004

ЧЕЧНЯ ОДНА, А ВОЙНЫ РАЗНЫЕ

Виолетта БАША

Мы судим о той войне по телехронике, по фильмам «Чистилище» и «Дикое поле» Невзорова. Война — не кино. Грозный в развалинах, горели дома. Владимир и его товарищи ехали на бронетранспортёре. На окраине города увидели, как горит дом, а рядом, на коленях, бьётся в истерике чеченка. В доме остался её сын. Владимир бросился в огонь. «Показывают фильмы, — говорит он. — Всё дымит, а герой тащит кого-то через горящую комнату. Ничего подобного! Два раза вдохнул — и готов». Ему почти удалось добраться до мальчика, но сознание стало гаснуть, и он выбрался на улицу. Взял тряпку, чтобы через неё дышать, и пошёл второй раз. Подхватил мальчугана, потащил. Отключился неподалеку от двери. Товарищи сообразили, что что-то не так, и вытащили обоих. Как он был счастлив, когда мальчик открыл глаза. «Чеченец или ещё кто, но он человек!».

Заканчивалась очередная командировка в Чечню. Накануне отъезда Володю вызвал начальник и попросил остаться. Сказал, что нужно поддержать ребят. Призывники, вчерашние школьники попали в пекло. Он ездил к ним, пел песни под гитару, дарил кассеты, и это для них было лучшей наградой. «Молодой солдатик уткнулся головой мне в плечо, — рассказывает Володя, — может быть, ему плохо стало. «Чего ты, — говорю, — Сашок?». А он мою кассету в руках держит, и у него — полные слёз глаза».

Они не плачут, когда взрывом разрывает на куски товарища. Слёзы приходят, когда остаёшься наедине с собой, или когда уткнёшься старшему другу в плечо после песни, слова которой — точные, как выстрел снайпера в сердце.

Нам  не  нужен  был Ельцин

«Первая война — странная, — рассказывает Володя. — Она была никому не нужна. Когда мы это поняли, были возмущены, нас это сплачивало. Мы отдалились от государства. Государство своё делает, а мы своё, мы с народом. Нам не нужен Ельцин, Грачёв, эта война, эти чеченцы с пулемётами. Мы были изгои. Смотришь телевизор, там песни поют, танцуют. Страна пирует. А ты в окопе. И видишь, как одного пронесли, другого. В первой войне боевое братство чувствовалось намного больше. Во-первых, нам почти ничего не платили. «Боевых» не было, просто три оклада. Что это такое? Да ничего. Офицерские командировочные — 55 рублей в день. Там не чувствуешь этого. Понимаешь, когда возвращаешься. Мы все в таком положении. Мало того, что нас обидело государство. Погибали лучшие друзья. На войне свои законы. Нехорошего человека быстро раскусывали. Он возвращается озлобленным. Нормальный и там нормально себя проявит, и, вернувшись, будет душевнее относиться к людям. Тяга к жизни появится. Война, конечно, обламывает. Мы-то взрослые мужики, офицеры, подготовленные, закалённые. Я уже и мать похоронил, и что-то в жизни потерял. А вот молоденькие солдатики — это беда. Приходят с одной деревни. И не понимают, что происходит и за что их так. У них «крыша едет». Им нужна реабилитация. Нужно по возращении нормальную работу найти. Ничего тогда не делалось. Я в 1995 году по радио об этом криком кричал».

Криком кричали и его песни:

Господи, как же так?           Разделяешь ты участь людей.

Кто-то ходит, одетый во фрак, кто-то вымазан кровью с землёй.

Тогда их не услышали.

Как докричаться до спящей страны? Друг Владимира полковник Романов взялся помочь. Но судьба распорядилась иначе. В 1995 году в тоннели на площади Минутка в Грозном взрывом его ранило, с тех пор он в коме. «Помните капитана Кольцова из фильма «Адъютант его превосходительства»? — рассказывает Владимир. — Это — про Романова. Прекрасный человек, благородный, офицер, интеллигент. Какая стать, выправка, спортивный был! Один подчинённый подполковник не выполнил его указание. Люди погибли. Фамилию называть не буду, этот подполковник — замечательный человек. Другой бы начальник его просто растерзал. Романов его вызвал, сидит и минуту молчит. Потом говорит: «Вы взяли на себя большой грех. Подумайте. А о наказании мы потом поговорим». Идет война, берём Самашки. А этому подполковнику ещё воевать».

Джой

В январе 2000 года наши войска подходили к Грозному. Во время штурма Владимир попал в госпиталь в Моздоке с сильной простудой. Раненых было много, палаты были забиты битком — по 20 — 30 человек в каждой. Бойцы лежали в два яруса. Запах стоял тяжёлый — раны гноились. Каждый вечер после ужина Владимир пел для ребят. Во время концерта к нему обратились два парня с костылями, раненные в ноги: «Нас было три друга с одного посёлка из Сибири по контракту». Они участвовали в штурме Грозного вместе с овчарками, привезёнными из дома.

«Друг, — говорят, — у нас погиб». Один всё это рассказывал Володе, а второй плакал.

— Снайпера били со страшной силой. Смертельно ранило нашего товарища. Собака натянула поводок, отцепить её было нельзя: головы не поднять — так снайпера круто бьют. И по собаке стреляют. А та выскочит из-за укрытия, разгонится, и вновь пятится — пытается хозяина вытащить из-под огня. Не хозяина, товарища, если по-человечески говорить. Дёргалась собака, крутилась. Мальчишку со снайперкой подозвали, чтобы перестрелил поводок. У него ничего не получилось. Метров со ста это не просто, тем более что поводок всё время дёргался, собака металась. Потом Джой (так звали собаку), кровь почувствовал. Такие собаки всё понимают: что такое выстрелы, что такое смерть. Джой вышел из-за укрытия и пошёл на пулю, на верную смерть. По собаке выстрелил снайпер. Пёс перевернулся, оставляя широкий кровавый след, прополз последние метры вдоль тела погибшего хозяина, возле его головы приподнялся на передних лапах и умер, положив лапы на грудь друга.

Володя в течение часа написал песню, записал кассету и подарил её кинологам. На следующий день после завтрака он пытался найти этих ребят, но узнал, что они улетели в Новосибирск. А песня... Видела, как слушают её прошедшие Чечню офицеры? Говорят, настоящие мужчины не плачут?

Это пахнет в доме стряпнёй,

мать печёт пироги.

Снежный ком голубой

с будки Джоя свисает.

Терпеливо мать ждёт

возвращенья домой —

Сына с Джоем она

будто вечность встречает.

Возвращение

4 марта Владимир возвращался домой вместе с остатками попавшего в засаду в Старых Промыслах Сергиевосадского ОМОНа. «Подстава, я считаю, была капитальная, — говорит Володя. — В живых осталось всего 16 человек, многие тяжело ранены. Всё вокруг было заставлено носилками. Рядом на носилках лежал под капельницей омоновец лет 30-ти, лишившийся обеих ног. «Представляете, радуешься возвращению, а тут такое. С каким чувством мы возвращались? Спускаешься с трапа, вдыхаешь глубоко воздух и говоришь себе: «Ну всё, я живой!». Душа такая — нараспашку. Всё тебе нравится, когда в машине едешь домой, кругом всё так здорово, все люди — такие хорошие. Пока через неделю на землю не опустишься. И думаешь: люди, что вы ругаетесь? Ведь самое прекрасное — просто жить. А вы ссоритесь из-за какого-то пустяка. Вспомнишь этот Павлопосадский ОМОН, Боже мой! Ведь мы с руками, с ногами возвращаемся. Счастье какое! По возвращении меня встретил водитель на УАЗике. А я — просто зашкаленный, говорю ему: «Останавливай». Не у своего подъезда, у другого. Я жил в милицейском общежитии тогда, квартиры не было. Я её восемь лет ждал. Беру свой чемодан, гитару, спальный мешок, поднимаюсь на десятый этаж. Думаю, ничего себе, стены покрасили в другой цвет. А раньше такое всё обшарпанное было. Подхожу к своей квартире — номер не тот. Оказался в соседнем подъезде. А жена с дочкой в окно смотрели. Видели, как машина приехала. Подумали, кто-то приехал из Чечни в соседний подъезд».

Сойдём на остановке, капитан...

Хорошо, если тебя дома ждут. Ждут не всех. И не всем есть куда возвращаться.

«Ехал выступать на радиостанцию «Славянка», — рассказывает Володя. — Заскочил в трамвай и увидел знакомого капитана. Тот предложил зайти в бар, поговорить, через час он должен был уехать. Отвечаю: «Брат, не могу, меня столько людей ждёт, мне столько им надо сказать в прямом эфире». У него было ранение, отлежал в госпитале, а когда пришёл домой, застал жену с другим. Ни дома. Ни жены. Выглядел он так — бледный, не в своей тарелке, еле узнал. Собирался он в Белоруссию к матери, в село, дом поднимать. Вечером возвращался я домой через лесок, люди думали — странный человек, что-то бормочет, в блокнот на ходу записывает, а я написал песню:

Ну что, браток, рассказывай, как там. Я ж на гражданку списан по раненью.

Мундир оставил. Холодно плечам. Живу бомжом по высшему веленью.

Не сладко нам. Нелёгкая судьба. Какая может быть сегодня вера?

Где за спиной стоит одна беда. И нет той славы, чести офицера.

Честь есть, — продолжает Владимир. — Она у нас внутри. Но нет такой, как надо бы, чтобы достойно встречали тех, кто оттуда вернулся».

Горький остаток

«Вторая война — другая, — размышляет Владимир. — Даже пресса о ней заговорила как об освободительной: чеченские боевики напали на Дагестан. Правительство платит «боевые». Пошли более подготовленные контрактники. Почему? Им хочется воевать и погибнуть? Нет. Безденежность. Безработица. Всё это заставило мужиков надевать форму. Платили неплохо. Контрактнику — 800 с лишним в сутки, мне как офицеру — 950 рублей. Плюс командировочные. Мы все своё получили сполна. Но было и другое. Я добивался полгода, чтобы одному солдату выплатили эти деньги. Бывало так, что в воинской части денег не было. На контроле выплата «боевых» не держалась. Правительству было, видимо, наплевать. Сейчас, кажется, всем выплатили, вопрос решился потому, что года два-три назад бунт поднялся: в Ростове-на-Дону контрактники не могли получить деньги. И не только там. Стало больше проверенных военных, ходивших туда по несколько раз.

Сейчас мы ощущаем, что государство нас не бросило. Мне кажется, что отпала надобность кричать. Газманов запел песни, связанные с войной. По телевизору это пошло. Это здорово. Стало радовать душу. Я уже не один, кто кричит об этом».

Но есть один сухой остаток. Тот, который в душе. О нём Владимир и говорить стал не сразу: «После первой войны нигде не говорилось ничего, молчание. И ребят тянуло к таким же, как они. Было боевое братство. То ли я перегорел, но мне показалось, после второй войны уже не было такого единения. Мы меньше стали встречаться, говорить об этом. Те, кто остался жив, получили деньги. Вроде бы немного отблагодарено. И теперь по радио поют про наших ребят. Вроде бы...»

За этим «вроде бы» — и кома полковника Романова. И смерть по ошибке своих же. И глаза Сашка. И ещё — того молоденького парнишки, что умер на глазах Владимира, они были цвета голубого чеченского неба.

Здесь, в миру, жизнь идёт своим чередом. А для тех, кто прошёл Чечню, — она никогда не станет прежней, мирной. Они собираются уже реже. И многие дома, как говорит Владимир, наедине с собой, всё чаще пьют горькую поодиночке...