Архив : №39. 30.09.2005

ДУХ ЗЕМЛИ

ВСЁ ОБ ЭВЕНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Несколько лет назад наша газета взялась за осуществление масштабного проекта, связанного с изучением истории и современного состояния литератур малочисленных народов Севера. В рамках этого проекта мы уже выпустили книги о литературе хантов, манси, ненцев и нанайцев. В эти дни ушёл в типографию сборник «Эвенская литература».

Книга состоит из следующих разделов: «В начале было Слово», «Возвращаясь к истокам», «Я след на бумаге узнал», «Потомок богатыря Омчэни», «Мир Василия Лебедева», «Обзоры советской эпохи (Эвенское слово в контексте литератур коренных малочисленных народов Севера)», «Берег судьбы», «Дух Земли (Современная эвенская проза)», «На Охотском побережье», «Рождение нового стиля», «За Верхоянскими горами», «Перекрёстки перевода» и «Кочуя по Камчатке». Кроме того,

в книгу включены три кратких биографических словаря: эвенских писателей и литераторов; отечественных исследователей и популяризаторов эвенской литературы и переводчиков эвенской литературы; а также материалы по новейшей библиографии.

Среди авторов сборника — прозаики Владимир Крупин и Алина Чадаева, поэты Василий Кейметинов (Баргачан) и Василий Сивцев, питерский лингвист Алексей Бурыкин, литературоведы из Якутии Николай Тобуроков, Варвара Окорокова, Дора Васильева, Марта Михайлова, Ольга Пашкевич, Юлия Хазанкович, магаданский краевед Давид Райзман,  журналистка из Корякского округа Галина Уркачан, другие именитые североведы.

Публикуем фрагменты некоторых работ, включённых в сборник.

Сигнал книги «Эвенская литература» ожидается в середине октября.

НЕОЖИДАННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Литература жива не только великими, на века, творениями, но в большей степени той атмосферой, что создают произведения не особенно яркие, но близкие людям. Недаром лучшей оценкой писательского труда служат слова: «Это как про меня! Как подглядел, скажи!»

Сегодня, к сожалению, наша литература ориентируется или на развлечение читающей публики, или на философскую и филологическую глубину и новизну. Трудно встретить талантливо написанное, свежее произведение об обычном, понятном, кажется, родном, дорогом практически каждому. И не случайно происходит некоторое возвращение читателей к книгам, журналам двадцати-, тридцатилетней давности — временам, когда оценка художественных произведений была иной — не неожиданность и скандальность стояли во главе, а нечто трогающее сердце...

С творчеством поэта Василия Лебедева я не был знаком до самого недавнего времени, пока мне в руки не попали два сборника его стихов: «Оран», изданный в 1982 году, и посмертный — «Родная тундра» 1985 года. Я начал листать, сперва довольно рассеянно, но взгляд очень быстро зацепился за строчки:

Медно-красное солнце с натугой пробьёт

Заклубившийся сумрак ночей,

Но покажется в стужу, что холод идёт

От его засверкавших лучей!

Вроде бы ничего нет здесь особенного, и в то же время как это точно — и зимнее «медно-красное солнце», и «с натугой пробьёт», и то, что утром, когда уже солнце взошло, стужа кажется ещё злее... Мне вспомнилась родная Тува, минус сорок пять градусов, клубящийся, словно бы жидкий, маслянистый сумрак, чёрные, совсем мёртвые деревья и первые, обжигающие морозом лучи солнца. И мы, пацаны, вместо школы (занятия из-за мороза отменены) сбегаемся во двор поиграть в хоккей или войнушку. А вокруг города, точно стены, стояли хребты Саян.

Погружая вершины в туман,

Одевая снегами отроги,

Бесконечных хребтов караван

Растянулся в нелёгкой дороге.

Василий Лебедев писал о северном крае — об Индигирке, горах Верхоянска, а я жил на самом юге Сибири, но столько близкого услышалось мне в его стихах, столько знакомых слов и образов встретилось... Да, Сибирь огромная страна, и всё же что-то её объединяет, культура ли, образ жизни людей, природа...

Стихи Лебедева (он писал по-эвенски) переводили Геннадий Фролов, Юрий Кузнецов, Наталья Грудинина, Михаил Шаповалов, сами интереснейшие, мощные поэты. И они не могли не привносить в переводы нечто своё — то, что сделало их поэтами. Близкий поэтике серебряного века Шаповалов и здесь оставался верен себе:

Вот женщина.

Что шьёт она? Я вижу —

За полем шахматным

Прядь волчьей шерсти серой...

А тонкая рука привычно нижет

То нитку бус,

То солнечные стрелы.

А вот начало поэмы «Утёс» в переводе Юрия Кузнецова:

На бурливом пути Ингачана

Задремал одинокий утёс.

Вспоминает в глубоком молчанье

Всё, что видеть ему довелось.

Да, и Шаповалов остаётся верен себе, и Кузнецов, но и там, и там сразу заметно — автор произведений один. В этом, видимо, и заключается культура поэтического перевода, возникшая из «вольных», но таких, оказывается, точных переводов Пушкина и Лермонтова, достигшая вершины в творчестве Пастернака, Ахматовой, Мандельштама, а сегодня практически исчезнувшей. Сегодня стихи переводятся редко, увидеть в роли переводчика нынешнего известного поэта — почти сенсация.

Ещё сравнительно недавно, лет двадцать назад, столько критики и насмешек вызывало «излишнее внимание» к национальным литературам Советского Союза. С наступлением рыночных времён издание книг писателей, скажем, из Хакасии или с Чукотки в московских издательствах стало событием из ряда вон выходящим, и чего-то теперь не хватает нашей литературе без них, без их голоса.

И вот я с ностальгией смотрю на книжку Василия Лебедева, вышедшую в издательстве «Современник» в 1982 году. Небольшая, скромная, но симпатичная. Сборники многих сибирских поэтов увидели свет в таком формате, со схожим оформлением обложки — горы, ели или лиственницы, лучи солнца, олень... В нашей домашней библиотеке было много таких книг, может быть, была и книга Лебедева. Но, наверное, неспроста так получилось, что я открыл для себя эвенского поэта сейчас, в Москве, когда всё чаще донимают воспоминания о Сибири, хочется в тайгу, на Енисей, в Саяны. И словно лекарство успокаивают и в то же время сладко теребят, скребут душу строки:

Он камни горные крутил,

Перетирал в песок.

Как в давнем детстве я любил

Густой его поток.

Сверкала чистая вода,

Всплывали стаи рыб

И снова прятались у дна

Среди тяжёлых глыб.

С таких упорных ручьёв начинается и Енисей, ими питается, становясь великой рекой; так же всплывают к поверхности и молнией исчезают под камнями у дна хариусы, которые могут жить только в такой стремительной, живой воде...

Или вот эти строки, написанные будто про Туву в июле:

Солнце жарко палит!

Всё сильней и сильней духота.

Никнут листья — и пыль,

Как зола на траве обожжённой.

И сгорает в тяжёлом

Закатном огне высота,

Ветра свежий порыв

Ожидая уже безнадёжно.

Задыхаются звери,

Бродя пересохшим ручьём.

Даже птицы куда-то забились —

Затихли, уснули.

До камней не дотронуться голой рукой —

Горячо!

Обжигают больнее ладонь,

Чем горящие угли.

И стоит над тайгой

В суховейном бреду тишина,

Раскалённая даль,

Как в кузнечном — спекается! — горне.

И с пронзительным скрипом

Сползает с обрыва сосна,

Разжимая как пальцы

Держаться уставшие корни.

Приятно удивили меня, подняли волну воспоминаний и стихотворения Лебедева о Ленинграде. Дело в том, что почему-то в Сибири к этому городу всегда было особое отношение. Ленинградцев там безмерно уважали, мечтали побывать в Ленинграде, стены украшали в основном картинками с видами Ленин-града. Молодёжь хотела учиться там если не в университете, то хоть где-нибудь — хотелось в Ленинграде пожить. И я после окончания школы рванул туда, в строительное училище. И не жалею — одни из лучших, пожалуй, месяцев моей жизни... У Василия Лебедева есть прекрасное стихотворение-воспоминание о городе на Неве, которое начинается так:

Снился мне Ленинград. Но увидел его

Средь простора таёжного я.

И в теснинах гранитных его берегов

Индигирка шумела моя.

Был реальности ярче и зримее сон,

Всё горело в закатном огне,

И шумела толпа у высоких колонн,

И Исакий темнел в вышине.

И одну запевали в восторге своём

Песню, полную синевы,

Ленинградец из этих таёжных краёв

И таёжник с далёкой Невы.

Так же и я сейчас, сидя в московской квартире, вижу, благодаря стихам Василия Лебедева, родную Сибирь, где провёл детство и юность, и благодарю его за это неожиданное минутное возвращение.

Грешный Север

Достоинства и недостатки

Недавно прочитал роман Платона Ламутского «За-претный зверь». Это есть первый эвенский роман и, по-моему, единственный, а я люблю всё первое и единственное. Читателей предупреждаю сразу, я знатоком литературы Севера никогда не был. Не очень жалел об этом, но после романа Ламутского своё отношение к северным писателям пересмотрел. И не потому, что роман «Запретный зверь» — потрясающее дух и воображение произведение искусства, напротив, о художественных достоинствах говорить сложно. Не просматривается композиция, нет сюжета, всё крутится вокруг находки в оттаявших ледниках туши мамонта — но автор этот ход не использовал — много лишних деталей, затянутые описания, о динамике говорить вообще не стоит. Зато сколько волшебного, нового я открыл для себя, прочувствовав быт и мировоззрение эвенов начала XX века. Возможно, когда-нибудь я напишу на основе этих впечатлений целый роман-сказку. Детали жизни народов Севера выписаны Ламутским точно, текст ими насыщен, даже — перенасыщен. Можно сказать так: продираясь сквозь дебри написанного, с удовольствием смаковал прелести культуры северных народов.

Смаковать смаковал, но в душе радовался, что живу в 2005 году в Москве. Слишком много грехов у них, слишком много запретов, холодно, голодно. Мужчине нельзя дотрагиваться до посуды во время охоты; мужчине нельзя есть внутренности; женщине нельзя есть мясо медведя; нельзя произносить имя медведя всуе; также нельзя произносить имя мамонта... Это лишь сотая часть запретов. Напоминаю, даже роман пос-троен на том, что некий эвен совершил страшный грех — показал властям, где лежит туша мамонта, после чего напал мор, голод, болезни. Естественно автор пытался показать, что это только совпадение, есть проблемы куда более серьёзные, например эксплуатация бедных богатыми. Есть слабое противопоставление солнечного царя, гада и главного бая, и справедливого Ленина. Весть о нём доносит лекарь, который излечивает семью эвенов от кори. Очень прозрачный намёк...

Легенда

Самое обворожительное, по моему мнению, табу № 3. Меня покорила легенда, которая связана с ним. Цитирую:

«...Заметив, что мать почему-то не притрагивается к еде, Гарпуни спросил:

—        Эне (мать. — А.Г.), попробуй мяса абаги (иносказательно медведь. — А.Г). Или отец не позволяет?

—        Молчи, не спрашивай об этом. Абага, наверное, и сейчас нас слышит, — отозвалась мать, но, чувствуя немой вопрос братьев, решилась рассказать: «Когда-то в старину отправилась одна девушка искать заблудившихся оленей, забрела в непроходимую глушь и поняла, что сама заплутала. А тут буря началась, выбилась из сил девушка, замерзать стала. Добралась еле жива до большой тёплой ямы, а это оказалась медвежья берлога. Хозяин был дома. Девушка даже не испугалась, так сильно она замёрзла, тепло ей стало и хорошо. Даже уснула она, обессилев. Когда проснулась, обнаружила, что лежит возле хозяина. Наверно долго проспала она, и мучил её теперь страшный голод.

Словно догадавшись об этом, медведь прижал подушечку своей лапы. Она принялась сосать и снова уснула. Так и начала жить с медведем. Он её не обижал, и жили они несколько лет. Однажды осенью охотник, брат этой девушки, заметил медведя, лакомящегося голубикой, и застрелил его. Тут до его слуха донёсся чей-то жалобный плач. Пошарив в кустах, он нашёл свою сестру, исчезнувшую несколько лет назад. Рядом жался и плакал полненький трёхлетний малыш. Увидев, что сестра прикрыта лишь лохмотьями какой-то шкуры, он спросил: «Что с тобой, почему ты в таком виде и где ты была все эти годы?» Девушка громко запричитала: «Почему ты его застрелил? Всё это время я была его женой, он поил и кормил меня. А вот и наше дитя...»  Брат привёл её домой. Таким образом, получается, что медведь — родственник людям», — заключила рассказ мать».

Красивая сказка, правда? Похожие легенды есть почти у всех народов мира, но большинство из них сюжетные, художественно оформленные. Поэтому, возможно, не стоит строго судить о романе Ламут-ского. Нельзя требовать от автора, который писал на эвенском языке, придуманном лишь в 30-е годы прошлого века, что-то шедевральное; по-моему, он выложился полностью и всё, что можно и нужно, до читателя донёс.