НОВОСТИ

  • 18/07/2017
    Наладился заказ журнала "Мир Севера"

    В последнеев время по техническим причинам был невозможен заказ журнала "Мир Севера" на нашем сайте. Сейчас эта проблема устранена.

  • 16/07/2017
    Сбербанк всё делает для того, чтобы испортить жизнь простого народа

    Помнится, когда Герман Греф решил сменить место работы и уйти из Правительства, перейдя в кресло руководителя Сбербанка России, он во всех интервью подчёркивал, что будет делать так, чтобы его банк стал ближе и понятнее простому народу.

  • 15/07/2017
    Росархив плюёт на вступившее в силу решение Верховного Суда России, а Генеральная Прокуратура почему-то не торопится вносить представление о снятии руководителя ведомства г-на Артизова с должности за циничное неисполнение судебного постановления

    Два месяца назад наша газета вдруг обнаружила, что в нашей стране появилое целое федеральное ведомство, для которого не существуют законы и решения судебных инстанций. Таким правовым нигилистом оказалось Федеральное архивное агентство, возглавляемое несостоявшимся членом-корреспондентом Российской Академии наук Андреем Артизовым.

  • 13/07/2017
    РУССКИЙ ГЕНИЙ

    Незабвенного Илью Сергеевича отпевали в Елоховском соборе. 26 лет назад, летом 1991 года, там, перед собором, Союз «Христианское Возрождение» собирал подписи за канонизацию Царя Николая Второго и Его венценосной Семьи, умученных от христоненавистников. Помнится, даже вице-президент Руцкой подписал наше Обращение. Но вскоре по доносу одного язычника министр внутренних дел СССР Пуго разогнал заставу ХВ и сам через пару-тройку недель отвечал перед Господом за содеянное. Все промыслительно.

  • 06/07/2017
    ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ БЕСКУЛЬТУРЬЕ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННОГО ЧИНОВНИКА

    Руководитель Федерального агентства по делам национальностей Игорь Баринов продолжает демонстрировать свою невоспитанность. В эти дни он, выступая в «Президент-отеле» перед огромной аудиторией, с гордостью признался в том, что ничего не понимает в классической испанской культуре и поэтому с трудом вытерпел концерт исполнителей фламенко.

  • 05/07/2017
    Обещания Зюганова, Жириновского и Миронова на юбилее "Роман-газеты" или Удастся ли писателям заставить власть работать на интересы общества

    Одно из старейших литературных изданий страны – журнал «Роман-газета» - продолжает праздновать своё 90-летие. Так, сегодня, 5 июля в Госдуме торжественно открылась выставка, посвященная юбилею этого популярного журнала. Вела это мероприятие известная артистка Елена Драпеко. Юбиляра поздравили лидеры парламентских фракций партий «Справедливая Россия» Сергей Миронов, КПРФ Геннадий Зюганов и ЛДПР Владимир Жириновский.

  • 04/07/2017
    УСИЛЕНИЕ ЦЕНЗУРЫ В "ЛИТГАЗЕТЕ" или Мелкие обиды и месть ни к чему хорошему не приведут

    Похоже, в редакции «Литературной газеты» на наше издание не на шутку обиделись и нам стали по-мелкому мстить, попутно занявшись литературными фальсификациями.

  • 04/07/2017
    Беспрецедентный вандализм "Дон-строя"

    За шумом реновации, а может и под шумок её в центре Москвы совершается на культурном фронте преступление. «Дон-строй», расцветшая при Лужкове компания, знаменитая своей брутальностью и плохим отношением к рабочим, не дожидаясь решения Мосгорнаследия – начала сносить ДК Серафимовича, один из памятников раннего конструктивизма, которых не только в Москве и России, которых во всём мире не так много осталось.

  • 30/06/2017
    Спрашивайте в московских ларьках сети "Антарес"

    Уважаемые читатели "ЛР"! Вы часто звоните к нам в редакцию и спрашиваете, почему в том или ином ларьке нет или же очень мало бывает в продаже наших газет. В прошлом году мы были вынуждены извиняться и разводить руками: мол, не мы решаем, власти нас не любят, и так далее... 

  • 29/06/2017
    Почему «Свободная Пресса» оказалась на голодном пайке, или Что кроется за отставкой старейшего депутата Госдумы Сергея Решульского

    Ещё и года не прошло после избрания нового состава Госдумы, а парламент уже стал терять испытанных бойцов. Совсем недавно свои депутатские полномочия сложил бессменный координатор фракции КПРФ Сергей Решульский.

Архив: №30. 26 июля 2013 Назад

Нас мало. Нас может быть четверо

На второй день, едва мы вернулись «домой» после вечернего заседания, за нами пришли: «Ландау» из Студкома и незнакомая девушка в зелёном бархатом платье.

На второй день, едва мы вернулись «домой» после вечернего заседания, за нами пришли: «Ландау» из Студкома и незнакомая девушка в зелёном бархатом платье.

– У нас учатся англичане, – сказала она, – сегодня у одного из них день рождения. Пойдёмте, они приглашают.

– Англичане, день рождения, – повторил Харитонов. Но у нас нет подарка.

– Без подарка.

– Мы не говорим по-английски, – и посмотрел на меня

– Мы не говорим по-английски, – подтвердил я.

– Они говорят по-русски. Они – слависты. Им интересно познакомиться со студентами Литературного института.

Нас встретили со сдержанным гостеприимством. Англичан было трое. Каждый представился. Патрик, высокий скуластый парень из Ливерпуля, сказал тост. Он прочитал почти без акцента стихотворение Роберта Бёрнса «Заздравный тост» в переводе Маршака:

У которых есть что есть,

те подчас не могут есть.

А другие могут есть,

да сидят без хлеба.

А у нас тут есть, что есть,

да при этом

Есть чем есть, –

Значит, нам благодарить

Остаётся небо.

Мы не ожидали, что англичане на своём дне рождении будут читать стихи по-русски. Такое продолжение дискуссии в общежитии Ленинградского университета было приятно. Они и хотели, чтобы нам было приятно. Выпили, начали закусывать. И Роман Харитонов сделал ответный жест:

– А как это звучит по-английски? Прочтите.

– Не надо, – ответил Патрик, – По-английски это не так, или, как сказать, не очень. Роберт Бёрнс писал на шотландском диалекте. А это всё равно, как ваш древнеславянский. Мы восхищаемся Робертом Бёрнсом на русском языке в переводах Маршака.

Разговор с иностранными студентами странно волновал. Тогда такие встречи были большой редкостью. Эти люди из другого мира знали не только Маршака, но и наших знаменитых молодых поэтов, про которых Л. Соболев говорил: « Спекуляция четырьмя именами поэтов на Западе недопустима». А нас спрашивали именно про них. Мы отвечали искренне, но при этом и меня, и Романа одолевали сомнения: не выдаём ли мы важные государственные секреты, рассказывая, как на дискуссии критикуют Евгения Евтушенко.

Несколько раз, как это бывает в застолье, разговор возвращался к Роберту Бёрнсу в переводах Маршака. В свою комнату, с видом на Неву и Зимний дворец, мы вернулись возбуждённые.

– Представляешь, как бывает, – удивлялся Роман, – Маршак создал Роберта Бёрнса, которого в Англии не существует. Надо рассказать кому-нибудь, чтобы все узнали.

– Можно рассказать Гордейчеву, – сказал я.

– Пашнев, а почему нам самим не выступить? Мы зачем сюда приехали?

Наша наивность и наше желание отличиться не имели пределов. Мы сели писать речь. Начали мы, конечно, не с англичан. Сохранились тезисы из 4-х пунктов:

1) Почему мы приехали в Ленинград?

2) Почему мы приехали в Москву и чего мы ждём от Литературного института?

3) Маршак и Роберт Бёрнс.

4) Евтушенко

Приехали мы в Ленинград случайно, но в момент написания речи поняли вдруг: приехали защищать Литературный институт. В профессиональной писательской среде время от времени возникал вопрос: нужно ли учебное заведение, где учат сочинять стихи, где прививают бесполезное умение «ямб от хорея отличать». В 1959 году был как раз такой случай. Передавали слова Твардовского, который где-то кому-то сказал:

– На поэта выучиться нельзя. Топи котят, пока слепые!

Мы, первокурсники из семинара Льва Ошанина, были теми «слепыми котятами». Проучились всего три месяца, но уже любили свой литературный дом. Роман ходил по комнате, размахивая руками, и со страстью в голосе произносил первые фразы речи. Я сидел за столом, записывал в школьной тетради:

– Мы знали, что на поэта выучиться нельзя ни в каком институте. Но зачем же мы тогда приехали в Москву? Что нам надо от Литературного института. Нам нужна культура – культура слова, культура поведения и вообще всякая культура.

Один из нас валил лес, другой служил в армии, работал грузчиком, но ни тот, ни другой никогда не был в Третьяковской галерее, в Ленинской библиотеке, в Большом театре.

«Валил лес» Роман Харитонов. Он по молодости лет связался с уличными ребятами. Был осуждён, четыре года отбывал наказание в исправительно-трудовой колонии под Воронежем.

Служил в армии и работал грузчиком – я.

Вот так по-детски просто «лесоруб» и «грузчик» объясняли сами себе и возможным слушателям, зачем они поступили в Литературный институт: чтобы ходить в Третьяковку, Большой театр и повышать «культуру поведения». На включении этой фразы в нашу речь настоял Роман Харитонов.

Спать мы уже не могли. В 7 часов утра были в гостинице «Европейская». Нам казалось: мы написали интересное выступление, и потому смело постучались в номер главного докладчика. Ошанин вышел к нам в подштанниках. Майка задралась, был виден голый живот толстого, сытого человека. Пристраивая очки на своё широкое лицо, он сильно наклонился вперёд, чтобы лучше видеть:

– Это – вы? Что случилось?

– Лев Иванович, мы написали доклад, – сказал Харитонов, – Мы хотим выступить.

– Выступить? Где?

– Ну, здесь, на дискуссии, – нахальство в голосе моего друга сменилось лёгким смущением.

– Бред беременной медузы. Заходите!

Он впустил нас в номер. Было видно: сильно разозлился, разбудили так рано. Я держал наготове листки нашей речи, Лев Иванович направил на них свои очки:

– Вы что решили читать мне свой доклад в семь часов утра? Ну, читайте!

Он сел в кресло. Мы стояли перед ним. Я начал читать. Ошанин слушал моё чтение с молчаливым раздражением, что было видно по его лицу и по нетерпеливому, нервному движению рук. Это меня сбивало с ритма, я спотыкался на некоторых фразах. Но по мере дальнейшего чтения, Ошанин стал слушать более внимательно, взгляд и поза подобрели, особенно когда в заключительном разделе мы начали критиковать Евтушенко. Полный текст «доклада» не сохранился. Я снял с полки том «Весь Евтушенко», перечитал стихи за 1953–1959 гг. Понравилось всё, как и раньше. Не понимаю, какие стихи мы с Харитоновым могли критиковать так, чтобы это вызвало добрые чувства у нашего руководителя семинара. Очевидно, мы, как и большинство выступающих, критиковали не стихи, а человека, исходя из нашего понимания «культуры поведения».

После завтрака Ошанин позвонил Леониду Соболеву:

– Тут ребята, первокурсники, о которых я говорил, хотят выступить, – и через паузу: у них интересные мысли. – И ещё через паузу: молодые от имени молодых.

После разговора Ошанин положил трубку, объяснил нам скучным голосом:

– Последний день, много желающих.

Первым на утреннем заседании дали слово Евгению Евтушенко. Он сразу начал отвечать критикам в обычной своей дерзкой манере:

– Основной доклад и другие доклады проходили на уровне школьных сочинений. Я буду говорить о молодых. Тут Доризо назвали молодым, но он, по-моему, не так стар, чтобы молодиться.

Привожу отдельные реплики. Полностью выступление Евтушенко я не записал.

– У дверей Союза писателей стоят писатели-швейцары, которые не пускают туда молодёжь.

Кто-то из передних рядов крикнул:

– Молодёжь он, а не писатель!

Евтушенко повернулся к президиуму, протянув к ним свою длинную руку, спросил:

– Почему никого из молодых не пускают за границу?

В своей речи он называл фамилии: Юнны Мориц, Беллы Ахмадулиной, Геннадия Айги (Лисина), Валерия Рыжей (Тур).

Стихи последнего нам с Романом не были известны. Валерий Рыжей был знаменит стихами Беллы Ахмадулиной, которые она, якобы, о нём написала:

Ни шатко, ни валко

Идут у нас дела.

Но жалко мне Вальку

За то, что не дала.

В моём блокноте записано: «Евтушенко говорил зло, красиво, но бездоказательно». Почему я дал такую оценку его речи «бездоказательно», сейчас уже не могу вспомнить. Скорее всего, это объяснялось тем, что мы всего три месяца назад приехали из провинции в Москву и ничего не знали о некоторых важных событиях, предшествующих «съезду поэтов», как назвали дискуссию рабочие-металлисты в своей приветственной телеграмме.

Юнна Мориц
Юнна Мориц

Леонид Соболев ошибался или хотел, чтобы все присутствующие ошибались, когда объявил с ленинградской трибуны, что это первая в истории русской советской поэзии дискуссия «Поэт и современность».

Как мы потом узнали, первая состоялась в 1957 году в конференц-зале Литературного института. Называлась она почти также «Поэзия и общественная жизнь. Это было время после XX съезда – хрущёвская оттепель. У многих от доклада Хрущёва кружилась голова. На студенческой вечеринке, где был и Евтушенко, 18-летняя поэтесса Юнна Мориц, заявила:

– Революция сдохла, и труп её смердит.

Ей возразила Белла Ахмадулина:

– Юнна, как тебе не стыдно? Революция больна. Революции надо помочь.

На дискуссии 1957 года обе студентки выступили с позиций, заявленных на вечеринке. На дискуссии присутствовал Михаил Светлов. Он попытался смягчить дерзкое выступление Юнны Мориц. Автор революционной «Гренады» пошутил:

– Мориц не столько Юнна, сколько юна.

Но 18-летнюю студентку, считающую революцию «смердящим трупом», (не за эти слова) а за выступление на дискуссии с критикой творчества признанных советских поэтов, исключили из института. Формулировка: «Ввиду нарастания вредных тенденций в творчестве». Исключили и Беллу Ахмадулину, которая собиралась лечить революцию: «за развитие нездоровых тенденций в творчестве». Исключили Геннадия Айги (Лисина) «за написание враждебной книги стихов, подрывающей основы метода социалистического реализма». Был исключён и сам Евтушенко. Читатель помнит, с какой формулировкой и за что на самом деле. Была дискуссия в Союзе писателей. Обсуждали антиноменклатурный роман Дудинцева «Не хлебом единым. Евтушенко яростно защищал талантливо написанный роман. Были и другие защитники. Многие ошибочно решили, что вообще наступило время для дискуссий. Конечно, Евгений Евтушенко не разделял внеисторическую оценку революции Юнной Мориц. Сам он в это время писал в стихотворении, посвящённом Ярославу Смелякову:

Пусть обида и лютая,

Пусть ему не везло.

Верит он в революцию

Убеждённо и зло.

И «комиссары в пыльных шлемах» пришли в стихи Булата Окуджавы не из «дохлой революции», а из памяти о героях

Шутка Михаила Светлова была, как всегда точна: «не Юнна, а юна». Евтушенко оценил её тогда и помнил о нерасчётливости, незащищённости девушки теперь. Нельзя исключать юную поэтессу за высказанное в запальчивости суждение.

На дискуссии в Ленинграде он сказал:

– Юнна Мориц, талантливая поэтесса, исключена и вынуждена в Киеве глотать свинцовую пыль в типографии.

Мы с Харитоновым переглянулись. Перед поездкой в Ленинград мы побывали в гостях у Юнны Мориц. Я немного дружил с ней или, может быть, она немного дружила со мной. Мы вместе ходили в кино, я её сопровождал на почту, где она получала деньги за переводы грузинских поэтов. Иногда она мне читала свои стихи, выдавая их за стихи Беллы Ахмадулиной, чтобы проверить: почувствую я разницу? У Беллы было более громкое имя. Юнна хотела такой же славы. Я разницу не чувствовал. Мастерство и той, и другой восхищало меня одинаково.

Юнна Мориц и Белла Ахмадулина были исключены из института на год, с испытательным сроком. Юнна выдержала это испытание, нигде не выступала, не напечатала ничего такого, в чём проявились бы «вредные тенденции в творчестве». Её восстановили в институте. Она снова жила в Москве в общежитии Литературного института.

С холодным блеском в глазах и очках, жёстко сжатыми губами сказала:

– Увидите там Евтушенко; если он опять начнёт рассказывать о том, какая я несчастная, скажите: пусть не беспокоится о моём здоровье. У меня всё хорошо. Я вполне здорова. И не нуждаюсь в его защите.

Юнне было известно, что Евтушенко на своих выступлениях говорит о ней сочувственно. Она не хотела, чтобы поэт, получивший скандальную репутацию, жалел её, и каждый раз напоминал, что она исключена из института. Возможно, считала такое заступничество опасным.

В Литературном институте были случаи, когда студентов не только исключали, но и арестовывали. В августе 1944 года Аркадий Белинков за создание общества «Необарокко» и роман « Черновик чувств» был осуждён «Особым совещанием» на 8 лет исправительно-трудовых лагерей. Просидел он 12 лет. Юнна училась уже на втором курсе (1956 г.), когда, освобождённый из лагеря Белинков, снова появился в коридорах Литературного института. Ему надо было сдать около 20 экзаменов и защитить диплом. Он приходил, и сдавал все экзамены на отлично. Юнна Мориц хотела доучиться, не привлекая к себе внимания.

Мы с Романом прожили в Москве всего три месяца, не успели толком узнать ничего о «Преступлениях и наказаниях» студентов Литературного института.

Во вступительном слове Леонид Соболев сказал:

– Надо разобраться в поэзии РСФСР.

Это эвфемизм. Надо было разобраться с молодыми поэтами. Защищая исключённых после дискуссии 1957 года, Евтушенко защищал тех, против кого и была придумана дискуссия 1959 года.

Это был поступок, не менее важный для него, чем телеграмма протеста Брежневу (1968 г.) против введения советских войск в Чехословакию

Танки идут по Праге

В закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

Которая не газета.

Танки идут по соблазнам

Жить не во власти штампов.

Танки идут по солдатам,

Сидящим внутри этих танков.

Сжатый кулак Евгения Евтушенко не пробил враждебную глухоту зала. Мы с Романом сидели в среднем ряду и реагировали на выступление поэта с бантом, как все.

Михаил Светлов, Андрей Вознесенский, Бэлла Ахмадулина, Евгений Евтушенко
Михаил Светлов, Андрей Вознесенский, Бэлла Ахмадулина, Евгений Евтушенко

Во время перерыва в полуподвальчике на Невском мы ели сосиски и вносили добавления в свой «доклад». Я записывал, Роман размахивал ножом и вилкой, диктуя свои варианты отдельных фраз. Юнна Мориц не предполагала, что мы попытаемся выполнить её поручение буквально. Подумаешь, целый год работала в типографии, глотая свинцовую пыль. Люди не год, а всю жизнь работают в типографии, потому что есть такая профессия – печатать книги. Не пишите, и никто не будет глотать свинцовую пыль в типографии.

Мы вписали в «доклад» подлинные слова Юнны Мориц. Перед началом вечернего заседания успели показать Ошанину сделанные добавления, где от имени восстановленной в институте поэтессы лишали Евтушенко возможности говорить об исключённых студентах. Льву Ивановичу это понравилось.

На вечернем заседании председательствовал Кайсын Кулиев. Вторым он предоставил слово Роману Харитонову. Президиуму, наверное, от Ошанина, было известно, что мы приехали в Ленинград, продав часы. Кайсын Кулиев с улыбкой поведал, как попали на это высокое собрание два первокурсника Литературного института, и пошутил:

– Коня нет, а часы есть.

Мой друг бодро подошёл к трибуне. Я сидел, нервно сжав кулаки, переживая за него и за себя. Роман начал по-уличному.

– Мы это писали вместе, я и Эдик Пашнев. Потом поканались на палке. Досталось выступать мне.

«Эдик» – так меня звали в раннем детстве, потом «Эдуард» или по фамилии. Палка, на самом деле, ножка стула, тоже была из уличного детства. Роман начал зачитывать записи на листках из школьной тетради. От волнения не всегда быстро разбирал мой почерк. Голос его звучал не очень уверено, дрожал.

Но прозвучали аплодисменты: один раз, другой. Три раза речь Романа прерывалась аплодисментами, особенно бурными, когда прозвучало обращение Юнны Мориц к Евтушенко: не беспокоиться о ней.

Никогда не забуду этого момента. Евтушенко никак не ожидал удара со стороны молодых. Он стоял у косяка двери в позе человека высокого, сильного, умеющего держать удар. Руки держал сложенными на груди, под бантом. Сам себя обнимал. Но лицо его вдруг сделалось растеряно-обиженным. Рассказывали, что у него в глазах слёзы блеснули. Евтушенко не ожидал, что и молодые поэты против него, и даже Юнна Мориц, о которой он так заботился: носил её рукописи по редакциям, помог опубликовать в журнале «Юность» (Евтушенко пишет – пробил) её знаменитое стихотворение «Тициан Табидзе».

Позднее, Евтушенко, составитель и издатель антологии «Строфы века», включит подборку стихов Юнны Мориц в уникальный том. И огорчённо напишет в предисловии: « Юнна осталась резкой, не выбирающей выражений. Она потеряла многих друзей, не выдерживающих безапелляционных суждений. И сейчас приветливостью себя не утруждает».

Выступивший после Романа известный поэт, председатель Комитета защиты мира, Николай Тихонов похвалил наш «доклад».

Мы чувствовали себя героями. Приехали, выступили на «большом семинаре», сорвали аплодисменты. Ошанин похлопал Романа по плечу и слегка приобнял. Мне пожал руку. Лев Иванович был доволен нами.

Обратила на нас внимание и красивая молодая женщина, Наташка Бейлина, дочь известного ленинградского критика. Они столкнулась с Романом в коридоре около туалета, и сразу понравились друг другу. Наташка Бейлина пригласила Романа и меня к себе домой, познакомила с родителями. Нас посадили обедать за большой круглый стол из красного дерева.

Мама поставил тарелки с зелёными цветочками по краям. Принесла пузатую супницу с такими же цветочками на крышке.

– Сервиз, – со знанием дела сказал Роман.

На первое был бульон с пирожками. Роман, как хитрый уличный кот, прищурился и, наклонившись ко мне, прошептал:

– Что-то они жидко готовят.

Этот обед и дальнейшие отношения с Наташкой Бейлиной тоже были призом за выступление.

Переживая подробности прожитого дня, мы возвращались пешком в общежитие. Было уже поздно, ни одного прохожего. На Дворцовой площади из края в край ровным слоем лежал чистый снег. Редкие снежинки кружились в воздухе. Александрийская колонна с ангелом наверху возвышалась над комплексом многоэтажных зданий, охватывающим площадь полукругом. Мы пересекли площадь наискосок, у самой колонны, оставляя после себя следы, как в чистом поле. Было холодно, но красиво.

В институте нас встретили без оркестра: ну съездили и съездили. «Правда» напечатала отчёт. Фамилия Харитонова была выделена чёрным шрифтом. Меня в отчёте не упоминали.

Неожиданно нас вызвали в Союз писателей РСФСР – к Леониду Соболеву. Мы явились.

В кресле сидел грузный человек с утомлённым, помятым лицом Вожака из пьесы Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия». Леонид Соболев давно написал все свои книги и теперь только руководил писателями. Вот даже решил разобраться с поэзией в РСФСР, хотя сам писал прозу: «Морская душа», «Капитальный ремонт».

Леонид Соболев, судя по всему, был очень занят. Разговаривая с нами, продолжал перебирать какие-то бумаги на столе.

– Говорят, вы продали часы, чтобы поехать в Ленинград?

– Да, – дёрнулся рукой Харитонов.

У Евтушенко есть в стихах строчка: « Рукою вспомнил, что забыл часы». Роман рукою вспомнил, что продал часы.

– Мы выписали вам деньги, идите получите.

Мы получили по 100 рублей, вышли на улицу и долго шагали молча. Мы поняли: нам заплатили за выступление против Евтушенко.

Может, надо было поделиться с Юной Мориц? Но мы не догадались этого сделать.

Эдуард ПАШНЕВ, г. САН-ФРАНЦИСКО

Комментарии

Для комментирования данной статьи Вы можете авторизироваться при помощи социальных кнопок, а также указать свои данные или просто оставить анонимный комментарий