Когда Толстой встречался с Буниным      под снегом декабря московского, –      не ведали всего, что сбудется,      и даже хамства Маяковского.            Когда встречались Бунин с Чеховым,      делились собственными мыслями, –      не все ещё, кто мог, уехали,      не всех, кого хотели, выслали.            Когда у Бунина был Симонов,      а с ним Серовой образ девичий, –      прощалась родина:      спасибо вам,      Иван, спасибо, Алексеевич!

     

     

…Догорает, но силится тлеть      уцелевшей судьбы одиночество.      Забывается всё на земле –      только веровать в это не хочется.

     

     

В полумраке струится мелодия      на одну из незаданных тем.      Безнадёжно далёкая родина.      Умирающий гений – Шопен.            Бесполезны успехи и слава.      Не нужны никакие слова.      Только музыка не предавала.      Только музыка не подвела.

     

     

Родина, прости меня за то,      что тебе я, в общем-то, никто,      что из всех невиданных держав      ты мне больше прочих не нужна.            Может быть, когда-нибудь простишь      и подаришь праведную тишь.      Может, остановишь на лету      совестливым словом суету.            Тягостную высветлишь печаль,      словно осень – призрачную даль.      А тогда прощу тебе и я      то, что ты моя – и не моя.

     

     

Светлел окна провал.      И снова кто-то не был.      А кто-то рядом с ним      проснулся поутру…            Куда-то Марк шагал      в сквозном проёме неба,      и Мандельштам осип      на праздничном ветру.

     

     

Мы обернулись – так похожи.      И не простило солнце нам.      Теперь на обожжённой коже      осталась лишь розовина.            Столбом не стали. Не ослепли.      Не умираем до сих пор.      И глина, из которой слеплен,      не превращается в фарфор.

     

     

Потому, что берёт на излом      каждый день, –      а ещё почему бы? –      я завязывал крепким узлом      многократно знакомства и дружбы.      Приглядишься: случайный набор.      И не многие мною любимы.      А знакомства идут до сих пор...      А пора бы завязывать с ними.

     

     

И были перевиты стебли      один с другим – всему назло.      Не всё так просто, как хотели.      Не всё так сложно, как могло.            Другие высветились грани,      и жить нельзя, как прежде жили.      Мы не становимся врагами.      Но мы становимся чужими.

     

     

О, первых заморозков крепь,      непрекращающийся полдень…      Вино допито, съеден хлеб.      Встаём, прощаемся, уходим.            – Простите, если что не так. –      И в бледно-сумеречный вечер      втекает медленный закат,      и напоследок он предвечен…            Как быстро на крыльце ночном,      клубясь, растаял лёгкий выдох,      к молчанью неба – ни о чём –      немую сопричастность выдав.

     

     

Переходят поспешно на зимнее время.      Осень к сроку поспела, как высшая мера.      Предрассветное небо почти недвижимо:      нити мокрого снега, пряди жирного дыма.            Ни бессилья, ни силы, ни веселья, ни жали.      Словно что-то продлили, а что –      не сказали.      Беспричинны ночами бессонницы чьи-то.      В остывающем чае появилась горчинка.

     
     
     
     

Дмитрий ЧЕРНЫШКОВ г. БИЙСК, Алтайский край